Из Хихона в 1937 году нас уехало 4 сестры, и все мы вчетвером в итоге вернулись обратно. Мы приплыли в Ленинград, а во время войны детей из нашего детдома эвакуировали в Саратов, где я работала на военном заводе сварщиком и токарем. Была такая холодина, что говорили: «Испанцы не вытерпят!», и нас отправили в Тбилиси. Там я тоже работала на военном заводе, а старшая сестра в это время оказалась в блокадном Ленинграде. Внезапно пришло известие, что ей удалось выбраться из города по Дороге жизни. В августе 1943 года она приехала в Тбилиси, и мы вместе удрали в Самарканд. Потом я узнала, что меня признали дезертиром, но позже дело закрыли.

В Самарканде я училась в медучилище, но было голодно, и я записалась в колхоз собирать хлопок. Нам установили норму в 45 килограммов, но не давали первый сбор, а только второй. Однажды я взяла мешок и налила туда воды — 2 или 3 килограмма выиграла, но это был, конечно, саботаж.

Когда война закончилась, всех испанцев начали собирать в Москве. Там я окончила автодорожный техникум и начала работать. Мой участок был в центре Москвы — Моховая, Манежная, Красная площадь. Я плохо переносила холод и во время ночных смен часто ходила греться в мавзолей. Охрана меня знала в лицо и пропускала.

Когда умер Сталин, я плакала больше, чем когда умер папа. Казалось, что все рухнет. Сталин был богом. Когда я узнала, что он делал, после ХХ съезда, внутри образовалась какая-то пустота — я тогда начала многое понимать. Я всегда говорю, что все диктатуры плохие — хоть правые, хоть левые, хоть центристы — Франко, Пиночет, Сталин. Путин мне тоже не нравится: он людей сажал, когда работал в КГБ, а сейчас в церковь ходит.

В 1957 году я кончила Транспортно-экономический институт и работала в управлении окружной железной дороги. Но тут нас вызвали в 10 управление министерства обороны — на Кубе случилась революция — и в 1961 году мы c мужем и маленькой дочкой вновь пустились в путь. На Кубе я работала переводчиком, там родилась вторая дочь. В 1975 году я осталась вдовой с 11-летней дочкой. Мой муж часто говорил: «Неужели я не увижу, как умрет Франко?». К сожалению, он и вправду этого не увидел — умер раньше, чем Франко.

Вернувшись в Москву, я работала в министерстве финансов и в комитете радио и телевидения. Две мои сестры уехали на родину еще в 1956 году, а я вернулась в Хихон в 1980 году. Здесь мне пришлось нелегко — диплом не признавали. И тогда я решила: нечего бороться за специальность — надо жить как получится. Я начала убираться в квартирах, работала в магазине, вязала кофты. Вскоре устроилась к испанской семье, которая владела несколькими гостиницами в Испании и в Мексике. Я делала у них все: убиралась, стирала, готовила. Откуда я знала, что такое испанская кухня? Я готовила пельмени, оладушки, блинчики, борщ. На оладушки клала сметану и клубничное варенье, которое делала сама. «Как вкусно!» — говорили все, — «Сделай нам еще этих русских пирожных!». Они ценили меня, неплохо платили, благодаря им я купила квартиру.

Я была в России в 1982, 1987 и 1992 году как турист. Хотела навестить друзей из института, но не стала, потому что было тяжело — я знала, как бедно они жили, но ничем не могла помочь.

Во время гражданской войны из Испании выехало 36 000 детей — целое поколение. Мы имели счастье попасть в Союз, а тем, кого вывезли в Бельгию, Францию, Англию, не повезло. Мне жалко этих детей — они забыли свои имена, испанский язык, культуру. Их отдавали на усыновление, а в СССР это было запрещено. Весь мир смотрел на Советский Cоюз, а сейчас мне обидно слышать, когда говорят «Значит не такой был хороший твой Союз, раз от него отказались!». А я всегда отвечаю: в теории коммунизм и социализм прекрасны, но общество к ним не готово.

Я родился в Мадриде. Семья была бедной, отец почти всегда был без работы. Когда в Испании началась гражданская война, меня взяли в детский дом, открытый республиканским правительством. Это был очень хороший детский дом, я впервые там спал на простынях и в пижаме. Однажды к нам пришел советский танкист, то ли генерал, то ли полковник, и спросил: «Кто хочет ехать в Советский Союз?». Мы все подняли руки, но надо было иметь разрешение от родителей. Из 40 детей разрешили ехать только семерым. Мой отец был коммунистом и считал, что Россия — это рай для пролетариата.

Меня привезли в Артек. Все лучшее в лагере дали нам. Через полгода нас перевезли в Москву и поселили в детский дом на Пироговской улице д. 7. В Москве на вокзале нас встречала толпа народа, все кричали «No pasaran! No Pasaran», а у нас было испанское знамя. Встречающие дарили нам цветы и конфеты — встреча была удивительная. Школы, в которой мы учились, уже нет, зато остался любимый сад Мандельштама. Мы там катались на коньках и на лыжах. Кормили нас великолепно — я никогда не питался так, как там, и, по-моему, никогда больше питаться не буду. Я приехал очень худой, помню, весил 20 килограммов. Врачи удивлялись моей худобе и стали меня кормить, но я все равно не поправлялся, потому что все время бегал — какое там толстеть.

Когда началась война, я окончил 4 класс, и нас перевели в детский дом в Обнинске, а в сентябре эвакуировали в Саратовскую область, в деревню, где жили немцы Поволжья, которых Сталин депортировал. Мы удивлялись, потому что нам говорили, что война будет на территории противника. В деревне я пошел в 5 класс. Помню, мы доили коров на пол, потому что было некуда девать молоко. Было голодно, но питаться мы могли — дома и церкви были набиты кукурузой и пшеницей. Когда кто-то написал Долорес Ибаррури, что мы голодаем, она ответила, что меньше надо думать о макаронах и больше об учебе. Но видимо какой-то сигнал поступил — в феврале 1942 года приехала комиссия из Наркомпроса, и вскоре нас отправили в Саратов работать на военных заводах.

Меня поставили на штамповку: я делал баки для горючего для самолетов. Я еле-еле управлялся со станком, потому что был очень хиленький, и рабочие меня жалели — я приносил им что-то, помогал, но за станком уже не стоял. В июне пришел новый приказ, нас посадили на пароходы и отправили в Тбилиси, где меня снова послали на авиационный завод. Станки были уже другие, но не такие большие и страшные, и рабочие быстро научили меня с ними управляться. Единственное несчастье, которое со мной случилось во время войны, произошло во время ночной смены — я уснул, и рука попала в станок. Меня тут же отвезли в больницу, и я отлично отдохнул 15 дней.

И вот пришло 9 мая, кончилась война, и нас всех снова перевезли в Москву. Тут я снова пошел работать на завод, стал работать на строгальном станке. Зарплаты были очень низкими, а мы, 18-летние имели одинаковую норму выработки с 40-летними, но получали 300 рублей, а они — 2 000. Я жил в основном за счет продажи хлеба — из 700 граммов съедал 300, а 400 продавал на рынке. Впрочем, это не важно, главное — мы победили немцев. Я считаю, что победу одержал не Сталин, а советский народ.

Позже я окончил вечернюю школу и сельскохозяйственный техникум, куда меня приняли почти без экзаменов. Все шло как по маслу — при слове «испанец» все двери были открыты! Даже контролеры на электричках пропускали меня без билета, за который я не мог платить, потому что стипендия в техникуме была 140 рублей, а билет в Москву из Коломны, где я работал в колхозе, стоил 14. Это было удивительно!

В 1953 году я пошел учиться заочно в Тимирязевку, а после первого курса хотел перевестись на очное, потому что там платили очень хорошую стипендию — 500 рублей, столько же я получал в колхозе. Но меня не приняли. Кажется, это был единственный случай, когда меня в СССР обидели. Пришлось сдавать экзамен на общих основаниях. С русским языком мы немного схитрили: я сдавал с другим испанцем, и мы договорились с русскими девушками, которые написали за нас сочинения. Узнал тему, вышел в туалет, взял готовое сочинение, переписал. За него я получил 4. Когда я пришел сдавать русский устно, преподаватель не поверил, что я напиcал сочинение сам. «Я не хочу вас экзаменовать, потому что уверен, что тогда вы получите 2, — сказал он — я вам поставлю 3 за устный экзамен и 3 за сочинение. Согласны?». И я согласился. А потом декан отказался меня принять, потому что у меня не хватало баллов. Понурый, я вышел из его кабинета, а там сидит женщина. «Вы испанец? — спрашивает. Я говорю — «Да!» — Тогда идите в Первый отдел! Прихожу в Первый отдел, там посмотрели мои документы, и говорят: «Вы приняты на 1 курс!».

Я женился на русской девушке, у нас родился сын. Почему не на испанке? А какая испанка ко мне в деревню жить бы пошла? Только русская! В 1958 году я закончил Тимирязевку и стал устраиваться на работу в Москве. Друзья сказали, что в министерстве внешних связей есть вакансия для испаноговорящего — ведь тогда СССР поддерживал Кубу. Пришел я устраиваться туда, а мне начальник говорит: «Не могу тебя принять, ты лицо без гражданства и иностранец!» Потом он с кем-то посовещался и говорит: «Хорошо, мы тебя возьмем, но оформим в другой отдел, там будешь получать зарплату, а работать — у нас». Так я и работал до самой пенсии — числился в деревообрабатывающей промышленности.

Наш испанский центр существует в нынешнем виде с 1993 года, раньше это помещение было штабом испанской компартии. Эти испанцы были настоящие фанаты коммунизма! Они не видели, что страна разваливается. Миллионы людей погибли ради строительства коммунизма, и что же? Я не стал голосовать за Путина и Медведева, потому что они тратят деньги на военные расходы, а надо тратить на детей. В России тысячи детей живут в детдомах. В Испании такого представить невозможно. Дети — это ведь будущее страны. Надо думать о людях. Вообще, русские немного странные — в мавзолее все еще лежит Ленин. В Испании вы никогда и нигде не встретите памятника Франко, а здесь во многих городах Ленин с протянутой рукой. Но все-таки я, наверное, уже больше русский, чем испанец.